Seb Janiak

Какой многогранный и талантливый писатель!

Представляете — июнь!
Благодать, куда ни плюнь.

Светло-розовый лужок,
Желтенькая речка...
Вылезли на бережок
Два желтых человечка.

Синий дождичек пошел,
Синим все покрасил,
Выпал сладкий порошок,
Лужицы заквасил.

Я стою в дурманчике,
Очень, очень рад.
Предо мной в туманчике
Летний детский сад.

Дети все нарядные
И в комбинезонах.
В них работать можно
В запрещенных зонах.

Няни детям раздадут
Всем противогазы.
И они гулять пойдут,
Не боясь заразы.

Вот собачка бегает
И трясет рогами,
Пробежала курочка
С четырьмя ногами.

Капли свежей ртути, тишь...
Благодать в июне,
Целый день себе стоишь
И пускаешь слюни.

Эдуард Успенский

Ruvan Afanador

(no subject)

Жил один мальчик. Обыкновенный. В обыкновенной семье. Родители инженеры, бабушка в деревне и дача.
И вдруг исполняется мальчику десять лет. По поводу такого юбилея приехали родственники из разных уголков страны, а в частности один двоюродный дядя из Москвы, такой очень конкретный дядя. И устроил своему племяннику настоящий праздник.
Приехала братва, сняли на весь день ресторан, заказали торт, клоунов, музыку, фейерверк, цыганов с медведем и стриптиз. Допоздна гуляли, а под конец дядя говорит племяннику: "Загадывай желание, будет всё что ни пожелаешь!"
Мальчик: "Хочу, хочу... хочу что-бы день рождение было каждый день!"
Ну, сказано - сделано. Каждый день братва гуляла с такой-же помпой и фанфарами.
А через три месяца мальчику исполнилось 100 лет и его с почестями похоронили.
  • Current Music
    Аквариум - Голубой огонек
  • Tags
Habusha

(no subject)

Транслит не хочет печатать слово "матерьялы". "Матерьялы" - неправильное слово. А как же правильно? Правильно будет "матерь Ялы". Прости, я слишком долго жил зарубежом. "Зарубежом" тоже неправильно. А как надо? Предлагаю исправить на "заруб ежом".
о_0
Sapozhnik

Смута Новейшего Времени 7

В банкетном зале Дворца собралась масса гостей. Правительство, члены комиссии, семеро кандидатов, представители общественности.
Множество было тостов. Закусывали от души. Щелкая каблуками, сновала обслуга. Компетентные лица многозначительно переглядывались.

            *  *  *

В кремлевской кухне стоял отдельно поднос с семью бокалами.
Д-р Лунц вошел в сопровождении ассистента, несшего  маленький баульчик.
— Будьте добры, наполните бокалы шампанским. — Приказал доктор дворецкому.
— Сию минуту-с.
Шипя, золотистое вино лилось из толстогубых бутылок.
Вошел переодетый официантом мужчина. Суровый шрам пересекал его лоб.
— Оставьте нас одних. — Распорядился доктор.
Он расстегнул баульчик и достал широкогорлый флакон оран­жевого стекла с притертой пробкой. Надев резиновые перчатки, он извлек пинцетом прозрачный кристалл.
Мгновение пинцет помедлил... и выронил вещество в бокал. В лилию из ниток пузырьков обратилось оно. Кристалл исчез. Токи винного газа поднимались со дна бокалов. Отличить было невозможно.
— Запомнили, молодой человек, в каком именно? — с коротким смеш­ком спросил доктор агента.
— Так точно! Справа, второй по часовой стрелке.
— Прошу вас, маэстро! — улыбнувшись, врач в белом халате похлопал агента по плечу и подтолкнул его к подносу.
 
            *  *  *
 
В дверях банкетного зала показался ловкий молодой официант. Ака­демик Збарский оживился.
— Дорогие товарищи! Позвольте мне предложить самый главный тост – за того, чье имя живет в веках!
Хлопнули пробки. Изящно лавируя, официант подошел к стайке кан­дидатов. Они чувствовали себя несколько стесненно в роскошной обста­новке дворца.
— Прошу вас!
Все разобрали бокалы. Чмотанов мрачно курил.
— А что же... Вы?
— Я только крепкое пью, — сказал Ваня. — Этого не принимаю.
«Вот черт! Нужен ты нам, собака!» — выругался в душе агент, но улыбнулся:
— Не обижайте нас, попробуйте! Из лучших погребов дружественной нам Франции. И потом... особый тост. За Ленина!
Чмотанов смял сигарету и залпом выпил шампанское.

            *  *  *
 
Глубокой ночью разбрелись спать тут же, во дворце.
Врачи, почти не пившие, собрались в смотровой комнате.
— Я думаю, Абдомомунов уже готов. Подождем для верности еще полчасика, — заметил д-р Лунц, сравнивая пилочкой заусенец на очень красивом ногте.
В пять утра шестеро взрослых мужчин в белых халатах шли гуськом по слабо освещенному коридору.
— Он здесь, — томно сказал Збарский и нажал на дверь. Она была заперта. Д-р Лунц вынул отмычки и моментально открыл замок.
В комнате храпели. С неприятным чувством врачи включили свет в прихожей. На диване, разметавшись, спала уборщица этажа Капа.
— Что за черт! — шепотом сказал Сухин.
— Тихо! — сжал ему руку Лунц.
Рядом с Капой под одеялом виднелись очертания еще одного чело­века.
— Бедный. Он словно чувствовал и торопился вкусить последние радости, — прошептал с умилением Збарский.
— А каково ей, этой женщине. Вдруг проснуться рядом с трупом, — сказал Сухин.
— Смерть в твоей постели, это ужасно, — подтвердил д-р Лунц.
Врачи приблизились и осторожно приподняли одеяло. Лицом в по­душку, нелепо расставив ноги, лежал Токтоболот Абдомомунов, № 317.
— Взяли! — скомандовал Збарский.
Жаркими руками взялись эксперты за труп и понесли. В полутьме неловко ткнули его головой в шкаф.
В тот же миг труп ожил в их руках и вырвался. Благим матом заорали врачи в белых халатах, никогда прежде не терявшие присутствия духа. Экспер­ты, споткнувшись, попадали сверху на Токтоболота и образовали бушу­ющую кучу мала.
— Это провокация! — слышались задушенные голоса.
Первым вылез совершенно голый Абдомомунов. В ужасе таращил он глаза на беспорядочную свалку. Охая, хватаясь за бока, от месива светил отделился акад. Збарский. Голая Капа, уборщица, в панике нырнула под кровать. Там же укрылся, хватаясь за сердце, № 317.
— Это что же, уважаемый коллега Лунц, вы ему aspirini всы­пали? — ехидно спросил Сухин у Лунца, когда, оправившись, доктора сто­яли на ногах.
Лунц обескураженно молчал.
— Отвечайте, Лунц! — со злобой сказал Збарский. — Диверсия, зна­чит? Под суд захотели? Мы вас в ваш институтик и запрем!
— Что вы... ради Бога! — Лицо Лунца позеленело. — Я прописал на­стоящий sublimate… обязуюсь... выполнить и перевыполнить...
Лунц в белом халате упал на колени и умоляюще протягивал руки к коллегам. Но что могло спасти Лунца?
О, улыбка судьбы! Как часто, отняв у человека последнюю надежду, ты даруешь ему спасение!
Страшный глухой крик донесся из-за стены. Медленный, но сильный яд одолел, наконец, железный организм Вани Чмотанова.
Лунц был спасен.

            *  *  *

22 апреля ровно в 11 утра открылся для доступа мавзолей. Тысячные толпы непосвященных и тех, до кого дошел невероятный слух, в сапогах, ботинках, калошах и без калош, повалили на Красную площадь.
На подушках лежал Он. Наличествовали все части тела.
Люди, подгоняемые повеселевшей охраной, шли и старались задер­жаться на секунду дольше, чтобы навсегда сохранить в памяти дорогие черты самого человечного, самого простого и гениального человека – Ивана Гавриловича Чмотанова.
 
            *  *  *
 
Вечером того же дня грянул салют. Заплясала Москва. Запели и за­плясали все города мира. Ликовал весь земной шар.
Мало того, по Тверской катили бочки с бесплатным пивом! На площадях громоздились лотки с бесплатными бутербродами!
Стоп. Здесь начинаются недопустимые для исторического свидетель­ства домыслы, а ведь честное, незапятнанное имя для меня дороже всего.
 
Москва
Апрель 1970
  • Current Music
    Песенка Карабаса-Барабаса
  • Tags
Sapozhnik

Смута Новейшего Времени 6

— Доброе утро, ребята! — радостно закричало радио. — Пи-а-нерская зорька!
Запели фанфары.
Проснувшись, Ваня глядел в потолок и вспоминал. Голоколамск, стихия народных масс, кладбище, рейд на паровозе... э, а деньги-то!
Пакет был на месте, под подушкой.
Радио жило своей жизнью.
В комнате хозяев шумел самовар.
Ваня оделся и, открыв дверь, замер.
За столом сидел пожилой милиционер с погонами младшего лейте­нанта. Оттопырив губы, он дул на блюдечко с чаем. На столе лежала ветхая черная кобура.
С невозмутимым видом сидели присутствующие. Машинист уткнулся в чашку. Гарька и хозяин дома в ситцевой рубашке внимательно слу­шали милиционера.
— Всю ночь, почитай, шел. Участок большой, а лысых и скуластых у нас вон сколько. Я вам розыскной лист сейчас покажу.
Милиционер расстегнул кобуру. Из нее выкатилась катушка с нит­ками, попадали на пол пуговицы («Женские -то зачем», – не к месту удивился Ваня), баночка с асидолом и граммов сто пятьдесят дешевых бледнозеленых карамелек. При виде конфет участковый заметно сму­тился:
— Забыл совсем... Берите, ребята...
Смущенно он оглянулся. В дверях стоял Ваня Чмотанов. Наметан­ный глаз не отрывался от заспанного лица незнакомца, медленно нали­ваясь кровью.
— Гражданин! — позвал участковый служебным голосом. — Подойдите сюда.
— Это Николай Иванович, гость наш, — засуетился хозяин. — Зна­комься, Ерофей Кузмич!
— Я не Ерофей Кузмич, — отрезал милиционер. — Я теперь участ­ковый Усякин!
— Следуйте за мной, гражданин! – кивнул он Чмотанову, подвешивая к поясу кобуру.
 
            *  *  *
 
Растеряв личный состав, генерал Глухих продирался через чащу. Выйдя на обтаявшую полянку, изможденный, повалился он без сил, но вдруг услышал, как в лесу чертыхаются. Насторожившись, Глухих поднял голову. На противоположном конце полянки стоял Слепцов и счищал щепочкой грязь с кителя. Словно волна, вскипала в Глухих благородная ярость. Слепцов вышел на солнечный пятачок и сладко потянулся. Глухих не выдержал. Страшно захрюкав, он побежал на противника, спотыкаясь короткими ногами, выставив вперед могучий лоб, словно кабан на охотника.
Слепцов немедленно узнал гнусного соперника. Узенькие глазки его засветились, как у Голема. Когда Глухих, хрюкнув, ударил головой в жи­вот несостоявшегося диктатора, Слепцов что есть силы рубанул ребром ладони по тол­стой набрякшей шее изменника. Они расскочились.
— Хунту устроить хотели, Григорий Борисыч? — провизжал Глухих.
— Предатель! — зарычал Слепцов.
Они снова сошлись. Ревя медведями, ходили они в обнимку по поля­не, споткнулись и покатились. Слепцов разорвал воротник изменника и сладко впился клыками в жилистую шею. Противник елозил под ним, стараясь достать из кармана финский нож.
Челюсти Слепцова медленно сомкнулись, когда правая рука Глухих, действуя сама по себе, вонзила жестокий клинок в спину мятежного генерала.
 
            *  *  *
 
На сцене Дворца съездов торжественно воссел поредевший прези­диум. В зале, оборудованном по последнему слову техники умелыми заграничными рабочими, поместилось 1000 человек. Их сходство застав­ляло думать об исполинском лоне, сумевшем породить стольких детей, до ужаса похожих друг на друга. В зале сидели с красными блокнотами узбеки и туркмены, казахи и русские, азербайджанцы и биробиджанцы.
Это был ленинский форум.
Среди делегатов с мандатом № 666 находился Ваня Чмотанов.
 
            *  *  *
 
 
В примолкшей столице, подавленной грохотом шестидневной войны Слепцова и Глухих и неумолимым комендантским часом, циркулировали слухи. Од­нако воскресение показалось горожанам немножко преувеличенным. Они с жаром приняли версию о том, что прах, по всей видимости, продан за границу на валюту.
— Почему бы и нет? — рассуждали обыватели. — Газ продаем? Про­даем. Нефть? Лес? Икру? Водку? Картины? Иконы? Рукопи­си? Книги? Фильмы? Романы?
— Почему бы и нет?
— Ну что уж так, Петр Христофорович. Святыня. Знамя нации.
— Хе-хе, Пал Палыч, куда хватили, хе-хе!
Мавзолей пустовал. Естественно, официально об этом молчали.
 
            *  *  *
 
— Товарищи! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои! — начал Генеральный секретарь. — Близится великое торжество. Мы долж­ны прийти к нему, как всегда и все как один. Бесконечно благодарны мы великому, гениальному, но вместе с тем и самому простому  человеку. Он – самый простой гений всех времен и народов. Свет его идей озарил, с одной стороны, все континенты, а с другой стороны, затмил все другие идеи. Все мы должны ясно осознать это. Если бы не было Его, что было бы с нами сейчас? Я лично работал бы простым землеко­пом. Благодаря новым идеям я получил все, что я теперь имею. Мы воочию видим всепобеждающую силу его учения, потому что оно верно.
И вот мы пришли к самому большому празднику на земле. Его будут отмечать все народы. Можно сказать, что если взять любого другого че­ловека, даже оставшегося в памяти потомства, то он просто клоп по сравнению с Ним, его не разглядишь и в самый сильный телескоп, к сожалению, американский. Мы должны ясно осознать это. Перед вами, товарищи, стоит важная и нужная задача, а именно: найти здесь, в этом зале, того, кого природа сделала похо­жим на Него как две капли воды. Он должен быть товарищем идейно зрелым, морально кристальным. Так-то, товарищи. Ему предстоит боль­шая работенка.
Бурно аплодировали делегаты и эксперты. Зал буквально взорвался песней «Ленин в тебе и во мне».
В перерыве рванулись к буфету. Мгновенно набили сумки, портфели и мешки разнообразной снедью. Многие делегаты познакомились и по­дружились.
— А ты откуда? интересовался рыжеватый плешивый делегат с та­тарскими чертами лица у седоватого плешивого делегата с острой бо­родкой.
— Я, значит, с Урала. Приходит повестка из военкомата: с вещами. Баба моя  струхнула, война, говорит, с китайцами. Ничего, говорю. Ан нет – никакой войны, сюда привезли на самолете. Под суд, думал, пойду. Ну, а у вас как там?
— С мясом плохо.
— А у нас с посудой.
— Так у нас и с водкой плохо.
— Это что! У нас и вина не найдешь, сами гоним.
— А у нас ботинки поди купи.
— Ботинки! Я в кепке всю зиму хожу, шапки ни за какие деньги не найдешь.
— Шапка! У нас попробуй картошки достань!
— Картошка. У нас водопровод поломался, три месяца снег таяли чаю попить.
Прозвенело в третий раз. У дверей в зал дежурили эксперты. Явно неподходящих мягко останавливали и делали знак товарищам в штат­ском.
В вестибюле стоял стон. Безжалостно вытряхивали из мешков и портфелей продукты и относили снова в буфет. У подъездов Дворца фыр­чали автомобили. Не пригодившихся кандидатов увозили на вокзалы и в аэропорты, вручив три рубля и билет до места жительства.
Бурно негодовал Ленин с Урала, когда отобрали у него шапку, ботинки и семь килограммов колбасы. Ильичи посмекалистее выносили пищу под платьем.
Уцелело после селекции всего двести человек.
Их по одному заводили в комнату, где заседала комиссия экспертов под председательством академика Збарского. Приглашены были врачи, художники и старые большевики. Если кандидат не подходил (то есть получал менее 20 баллов), председатель поднимал красный флажок; кандидата уводили направо в коридор. В благоприятном случае – вверх налево по лестнице.
Ввели, наконец, Ваню Чмотанова.
— Чудесный экземпляр! — громко прошептал профессор Сухин.
— На редкость, на редкость, — согласился  доктор Лунц.
— Самородок!  — поддакнул  живописец Трезоркин.
— А вы что скажете, Марья Конспиратовна? — спросил Сухин ста­рую большевичку Пролежневу.
— Вылитый Владимир Ильич! — сказала старушка, поднося к носу лорнет.
— Он. Как сейчас помню... Ах, я тогда была молода, и за мной уха­живал шикарный ротмистр... забыла его имя... Малиновский, кажется. Знаете, как в старое время, с усами и саблей. И вот однажды в Мариинском театре, представьте себе, на сцене светло, а в зале темно. И мы сидим с ним в ложе...
Збарский наклонился к Пролежневой и зашептал что-то на ухо.
— Да, да, конечно. — Спохватилась Марья Конспиратовна. — И вот я решила во что бы то ни стало встретиться с Ульяновым. Я поехала в Берлин. Приезжаю, а мне говорят: Тулин в Париже. Тулин – это кличка  Владимира Ильича. Я еду в Париж, страшно волнуюсь, а мне говорят: он в Баден-Бадене. Я сажусь на поезд, приезжаю в Баден-Баден... увы! Он, чуд­ный мужчина, с усами, точь-в-точь мой ротмистр. Я говорю: здравствуй­те! Ну, и говорят мне, в Женеве. Я немедленно ночным скорым выезжаю в Женеву. Прихожу в клуб социалистов, и мне навстречу выходит чудный мужчина, с усами, точь-в-точь мой ротмистр. Я говорю: здравствуйте! Ну, и пароли, конечно, все чин-чином. Он расспросил меня о наст­роениях в России, о жизни пролетариата. Чудесно  поговорили. И он провожает меня до гостиницы, настоящий джельтмен! Мы прощаемся, он целует мне руку, – о, чудный, чудный! – и я говорю: до свидания, Владимир Ильич. А он засмеялся и говорит: «Я – Красин». Как, говорю? — Вы, наверное, имели в виду Владимира Ильича? — Да! — Так он сейчас в Лондоне. — Вы представляете? Денег до Лондона у меня уже не было, пришлось вернуться в Петербург.
— Так Вы не встречались с Владимиром Ильичей? — раздраженно спросил Збарский.
— Очень сожалею, но не пришлось.
Лунц скрипнул зубами.
— Красин тоже был хороший большевик! — заволновалась Пролежнева.
— Следующий! — крикнул Збарский и заметил, провожая взглядом Чмотанова. — Вряд ли встретим лучший экземпляр.
Комиссия выбраковала человек десять, когда вошел коренастый, ши­рокоплечий, с заложенной в карман рукой Токтоболот Абдомомунов.
— Он... он... он... — зашелестело в комиссии. Да, это был живой Он. Лукавя, смотрели раскосые глаза. Торчала бородка клинышком.
«Вдруг грим?» — подумал Збарский и невольно спросил: — Не хотите ли умыться?
— Зачэм? Савсэм чыстый, — улыбнувшись широкой ленинской улыбкой, ответил Токтоболот.
— Ваш мандат? — ласково сказал Сухин.
Мандат Абдомомунова значился под № 317. Он получил высшую оценку – 40 баллов.
— Очень хорошо, Токтоболот. Вам бы лет на 100 раньше родиться. Еще неизвестно, кто бы Лениным был... — сказал Збарский кандидату № 1.

            *  *  *

...В глухой комнате без окон при одной запертой двери собралось семеро Лениных.
— Не нравится мне это, ребята. В тюрьму попали, — нарушил мол­чание Чмотанов.
— Хватил! Вон жратвы сколько набрали, на месяц.
— В начальство пойдем, должно быть. Смотри, какие костюмчики, как на фотках в «Правде».
Пол заскрипел в коридоре, и дверь распахнулась. Вошли врачи в белых халатах.
— Товарищи. Быстренько пройдем медосмотр. Всем раздеться. — Негромко приказал д-р Лунц.
— Совсем? — злобно спросил Чмотанов. «Ясно, шмон будет», — по­думал он с яростью.
— Да. Побыстрее.
Перед врачами стояли голые копии вождя. Мерили рост. Взвешивали. Выслушивали.
— Сердечко у Вас пошаливает? — весело спросил Сухин у номера триста семнадцатого.
— Есть нэмного, — встревожился Токтоболот.
— Ничего, ничего, — успокаивал врач. — Вам это не помешает.
— № 666! Будьте добры, нагнитесь. Так. Теперь...
Чмотанов, не дожидаясь команды, раздвинул ягодицы, подумав: «Сядем».
Д-р Лунц остро вгляделся в волосатую темноту и сделал запись в вахтенном журнале.
— Следующий!
Врачи осмотрели всех и ушли с богатым эмпирическим материалом.
 
            *  *  *

 
Каждый член отборочной комиссии получил семь билетов с номе­рами кандидатов. На нужном билете следовало поставить крест.
Голосование было тайным, на сто процентов демократическим, что бы там ни кричали разные «голоса» и их подпевалы.  
В присутствии особой ревизионной комиссии вскрыли урны и огласили ре­зультаты.
Пятеро получили по одному кресту. Чмотанов собрал три. Абдомомунов – 37 крестов. Конкурс на вакантное место завершился с большим успехом.
 
            *  *  *
  • Current Music
    Песенка Карабаса-Барабаса
  • Tags
Sapozhnik

Смута Новейшего Времени 5

Два агента, сброшенные на пригородном болоте ночью, проснулись и позавтракали калорийным пайком, свернули надувные матрацы и двинулись к городу.
— Буратино, — сказал агент шедшему рядом товарищу. —Я Звезда. Как слышите, приём.
— Хорошо, — сказал Буратино.
— Впереди на дороге скопление народных масс. Что это? Приём.
— Несут кого-то, — сказал Буратино.
— Проверим, приём.
— Поглядим, конечно.
Агенты шли по снежному полю в белых синтетических куртках.
Они выбрались навстречу процессии. Как было условлено, Звезда ушёл вперёд.
— Хороните? — спросил шёпотом Буратино у бабы, завороженно уставившейся на импортную форму агента.
— Где брали? — спросила она тоже шёпотом, ощупывая материял.
— Чего?
У бабы адским пламенем разгорались глаза: — Шить отдавали или так достали?
— А! — отмахнулся агент. — На работе дают, спецовка.
— Ну уж! — поджала губы женщина. — У нас тоже вон спецовки да телогрейки дают, срамота да и только.
— А куда идут все эти рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция?
— Да вот Ленин у нас в Голоколамске объявился, помяли сгоряча. В больницу несём.
— Ленин?! — заволновался Буратино.
— Ну да, Ленин. А что?
Агент протискивался вперёд. Баба вцепилась в него и тащилась сзади: — А как, со скидкой дают шубки-то или дорогие?
— Отцепись!
И точно: на руках членов месткома Игольного комбината им. Павлика Морозова лежал Ленин.
«Звезда, я Буратино! — засипел агент в микрофончик, зашитый в носовом платке. — Я у цели, у цели! Как слышите, приём».
— Отлично слышу! — рявкнула шапка на голове Буратино. Тот, чертыхнувшись, стащил шапку, растроганно мял в руках, вертя ручку громкости.
Впереди на дороге маячил Звезда.
«Вызови транспорт, приятель, берём цель!».
— О'кэй! — заорала шапка.
Звезда сошёл в ковет, зарылся в снегу и вытащил из живота прутик антенны.
Буратино дёрнул в кармане предохранитель двенадцатизарядного кольта, и шёл сзади месткома, пожирая Ваню глазами.
«Полное сходство. Где только он уродился», — радостно думал агент.
Профессиональным острым взглядом заметил над горизонтом стрекозу, почти не двигающуюся с места.
— Товарищи! — Буратино выбежал вперёд, останавливая процессию. -- Ваше превосходительство рабочий класс! Успеем ли мы донести товарища Ленина? Вызовем скорую помощь! Вождь пролетарской революции в опасности!
В небе раздался гул двигателей. Буратино замахал носовым платком.
Звезда выстрелил из ракетницы. Вертолёт медленно снизился. Голокомчане зачарованно смотрели на транспорт будущего. Вывалилась верёвочная лестница. Подпрыгнув и забравшись на перекладину, Звезда подплыл к членам месткома. Уцепившись ногами за лестницу, агент свесился и обнял Ваню за талию.
И тут голокомчане разглядели на светлозелёном брюхе вертолёта иностранные буквы: UdSSR.
— Шпионы!! — что есть силы закричал зампредседателя месткома Барашков (сам председатель лежал, трепеща, на комбинате в ящике с конторскими кнопками). Он подпрыгнул и ухватил Чмотанова за штиблеты. На заместителе повисли четыре члена профсоюза, а последним прицепился Буратино.
— Караул! — заорал Чмотанов.
— Невежи! — визжал лектор Босяков, вынырнув из толпы. — Человек именно тем, и только тем и отличается от атома, что он неделим! — Его моментально смяли.
Буратино не потерял присутствия духа. Он лез вверх по живой цепи, применяя против месткомовцев приёмы из всемирно известной борьбы Хун-Ци.
На высоко болтавшейся лестнице висели агенты и Чмотанов. Заместитель Барашков сорвался и тяжело ударился о землю. За ним просвистел Чмотановский ботинок.
Сельповский сторож Аггеич сорвал с плеча неразлучную двустволку и прицелился в выпуклое брюхо вертолёта.
— Бей, Аггеич! Уйдут, бей Христа ради! — кричал у него над ухом безоружный председатель ДОСААФа.
— Дык у меня в одном стволе - соль, а в другом горох! — по-бабьи причитал Аггеич, не отрываясь от приклада.
— Да не тяни ты! Огонь! — скомандовал побледневший председатель и рубанул воздух рукой.
Аггеич нажал на спусковой крючок.
Громыхнул выстрел. Вертолёт крутануло в воздухе. Лестница оборвалась, посыпались люди, и —
расторопные официанты из ресторана «Дорожный» поймали Ваню Чмотанова на растянутое полотнище переходящего Красного знамени.
— Огонь! — опять рубанул воздух досаафовец, и сторож Аггеич всадил горох в моторную группу вертолёта.
Машина ринулась к земле. Грянул взрыв.
В стороне от дороги взвилось пламя над грудой продырявленной фанеры.
— Так их... мать! — ахнул председатель. — Будут знать, как Ленина воровать!
Доблестных зенитчиков окружила толпа. Им жали руки, пытались качать. Аггеич самодовольно крутил ус и кричал: «Знай наших!»
Заграничный стервятник догорал в поле.
...Ваня Чмотанов со строгим лицом, вытянувшись в струнку, лежал на алом полотнище. Люди жались к нему всё ближе, держались за края знамени. Осторожно положили рядом с Ваней обронённый ботинок.
Барашков прикладывал снег к раздувшемуся носу.
— Ладно, пошли обратно, — сказал он. — Не вышло, просчитались злодеи. Впредь будем бдительнее.
— Заступник ты наш родной! — причитала баба в телогрейке, протягивая к Ване руки. — Веди нас! Будем холод и голод терпеть, только не серчай на нас, скорее поправляйся!
Ваня, пришедший в себя, слабо улыбнулся и, превозмогая чудовищную головную боль, взял под козырёк.

            *  *  *

— Аркадий, — сказал Чмотанов. — Мне пора соскакивать. Подыщи машиниста на станции, скажи: надо ехать в Разлив. Или как сумеешь, но чтоб паровоз был. Сегодня ночью я отбываю.
— А я? — тоскливо протянул Аркаша.
— А ты останешся здесь в качестве Чрезвычайного и Полномочного Комиссара! Мандат выписать?
— Мы можем и без мандату кровя пускать кому следовает, — презрительно усмехнулся Аркаша и расправил плечи. Ну и тряхну я их в тереберину мать, пусть знают, кого потеряли. Хошь, речь скажу, когда отъезжать будешь? «Уходя от нас товарищ Ленин завещал нам... »
— Брось паясничать! — нахмурился Ваня. — Промедление смерти подобно. Дуй за паровозом.

            *  *  *

Глухой ночью с запасного пути станции Голоколамск - 1 без гудка отходил паровоз «овечка». И хотя все свершалось инкогнито, без свиде­телей исторического события не обошлось. В дубленых полушубках, плат­ках и валенках толпились они у отдувающегося белым паром локомотива. Сыпал сухой снежок, с невидимой мачты слепили глаза станционные прожектора.
Старый опытный машинист Стакашкин потянул ручку реверса, и городские огни медленно поплыли назад. Чмотанов не выдержал и выглянул, сжав кепку в руке.
Его сразу узнали.  Раздался сдавленный   крик:   «Да  здравствует...», но кричавшего повалили, накрыли тулупом. Люди бесшумно рукоплеска­ли. Корреспондент «Ленинской правды» бешено чиркал неработающей авторучкой в крошечном блокнотике. Рядом с подножкой набирающего скорость паровоза бежала заплаканная учительница начальной школы и, закидывая вверх голову, впитывала навеки любимый образ вождя.
Чмотанова проняло это непосредственное проявление чувства. Он понял, что должен сейчас, сию минуту сделать что-то для этой жен­щины, осчастливить на всю жизнь... Резкий ветер бил Чмотанову в лицо, выжимая слезу. Он нащупал за пазухой тяжелый пакет с деньгами голоколамской сберкассы, но тут же ощутил в глубине сердца укол: «Не то…» Он высунулся по пояс в окно и, глядя в глаза задыхающейся, отстающей учительницы, крикнул:
— Держи-и! — И швырнул в протянутые руки свою историческую кепку.
Паровоз прогрохотал по выходной стрелке, окутался паром, - и все скрылось.
 
            *  *  *
 
— Не так, паря, лопату держишь... — начал было машинист Стакашкин, но осекся. — Простите, Владимир Ильич...
— Николай Иванович, — мягко поправил Чмотанов. — Теперь меня зовут Николаем Ивановичем. Так надо. — Пояснил он, заметив, что Стакашкин чешет в затылке.
— Надо, так надо, — добродушно согласился машинист. — Я одно в толк не возьму, как это мы до Разлива доедем? Я по карте смотрел – не нашел...
— Добегемся, догогой товагищ, непгеменно добегемся, — вспомнив что надо картавить, успокоил его Чмотанов.
— А что вы там будете делать, товарищ Ленин, опять книгу писать? — блестя белками глаз, возбужденно спросил молодой помощник маши­ниста.
— Вот чегт, бгигада попалась инфогмигованная! Видать, ни одного политзанятия не пгопустили, —  вживаясь в образ, подумал Чмотанов.
— А ты, Гарька, не в свое дело не суйся, — оборвал Стакашкин. — Смотри вперед да помалкивай.
— Я что, мое дело маленькое, — забормотал сконфуженный Гарька. — Смотри – не смотри, все равно никого нет, поезда неделю не ходят.
Дрожащий луч паровозного фонаря выхватывал из тьмы серебря­ные полоски рельсов, уходящих в белую мглу.
На сто первом километре Стакашкин остановил паровоз.
— А? Что? Где мы?... — озирался спросонок  Чмотанов, прикорнув­ший на разножке. Снег валил все гуще. Стакашкин взял лом и ушел в темноту.
Ярко пылал уголь в открытой топке.
— Кум тут у старика, обходником, — пояснял Гарька, заметив   беспо­койство пассажира. – Мы у него завсегда чай пьем, а то и обедаем. Удобно, здесь запасной путь есть. Вот, говорят, нас на электровоз скоро переведут, не знаю тогда, что и делать... Придется самим над запаской провода натягивать, иначе с главной линии не свернешь и не жрамши останешься.
— А лом зачем? — подозрительно спросил Чмотанов.
— Так стрелку переводить, — сказал Гарька, прикуривая от уголька. — Тут раньше рычаг был, как положено, да наехали инспектора и от­винтили, чтоб мы не баловали. Переночуем и дальше подадимся. Распи­сания нет, светофоры не работают, неровен час, на повороте врежемся в кого-нибудь.
«Бестолковщина и газвгащенность и ни на г'ош тгудового энтузиаз­ма», –возмутился Ваня, но промолчал.
 
            *  *  *
 
В домике обходчика было тихо и тепло. Уютно стучали ходики. За окном мягко, хлопьями валил снег.
Чмотанова поместили на сухой и горячей лежанке. Ему не спалось.
«Нет, мне с этими паровозниками не по пути. Как пить дать, сами засыплются, и меня засыпят. Ну и кадры у Аркадия. Поселились на же­лезной дороге – и живут, не думая, что по ней летит локомотив истории. Ладно, черт с ней, с историей, надо уносить ноги... и деньги. Тьфу, чуть было не кинул их той дурехе. Вот ей ничего теперь не надо, полное удовлетворение получила. А я еще нет. Будем действовать».
 
            *  *  *
  • Current Music
    Песенка Карабаса-Барабаса
  • Tags
Sitki Kosemen

Смута Новейшего Времени 1

Хотел порадовать вас ещё одним интересным текстом и вдруг осознал что лучше момента не будет, так как главный герой этой повести отмечает сегодня своё день рождение.
Автор этого редкого опуса Николай Боков. Мой скромный вклад был почти полностью перепечатать весь этот текст, так как даже сам автор расщедрился только на фотокопии своей книги. Те кто знают какого мне было печатать целую книгу одним пальцем, могут себе представить что она действительно того стоила.

Грамматика, орфография и прочее от автора полностью сохранено.

 

Collapse )
  • Current Music
    Гражданин Топинамбур - Вкл Выкл
  • Tags