Александр Сергеевич (baro_foro) wrote,
Александр Сергеевич
baro_foro

Categories:
  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Смута Новейшего Времени 2

           

Чмотанов миновал Лубянки, когда далеко-далеко куранты проиграли четыре часа ночи.

            Простота похищения разочаровала Ваню. К чему все приготовления, если его изощрённой изобретательности не предвидели хранители древности?

            В Египте потруднее было, с обидой рассуждал Ваня. Лезешь в усыпальницу к фараону и вдруг - хлоп! - плита позади падает. Или в лабиринт попадёшь, рыдай, пока не здохнешь...

            Полный тоски и безучастности, Ваня выехал в Голоколамск, к знакомой вдове, его верной подруге Маняше, чтобы отдохнуть и обдумать дальнейшее. Дело предстояло трудное. Снова Чмотанов почувствовал в душе разгорающуюся любовь к риску и удаче.

 

                                   *  *  *

 

            Караулы сменялись. Привычно печатая шаг, усыплённые Чмотановым люди дошли до казармы и повалились на нары.

            Доступ, как обычно, начался в 11 часов. В Александровском саду царила давка, но подходили к дверям тихие, благоговейно снимали шапки и парами шли мимо стеклянного ящика. Тихонько плакала старушка, мутно вглядываясь в бессмертный образ того, кто за десять дней потряс земной шар. Многие, не видя лица, полагали, что так и должно быть. Другие мысленно дорисовывали недостающие дорогие черты.

            Не останавливаемся. Пройдём скорее. Командовал дежурный офицер Жорик.

            Последней в этот день вошла супружеская чета. Должно быть, приехали они из провинции. Одеты были оба в старомодные китайские плащи из крашеного брезента.

            Скорее! Предупредил Жорик. Они ринулись вниз, подчиняясь команде. Чета разлетелась и ударилась лбами в дверь листовой латуни. Дверь запела, словно уронили гитару.

            Тихо! Грубо сказал Жорик.

            Трепеща, чета взошла на смотровую площадку и, щурясь после белоснежной площади, приглядывалась к мумии.

            Паш! Спросила жена шёпотом. У него почему головы нет?

            Тихо, дура! Супруг напряжённо оглядел ложе. Самой существенной части тела действительно не было. Пот хлынул ручьями по спине супруга. Он увидел, что лежит целых три головы, потом их стало шесть, и головы, размножившись, заполнили целиком стеклянную коробку, словно кузов машины, гружёной навалом капустой.

            Чёрт! Глухо крикнул супруг.

            Чёрт!

            Он качнулся и ударился головой об острый край гранитного парапета.

            Паша! Закричала женщина и упала рядом с ним на колени. Паша, прости меня! Ну, закатилась куда-нибудь, всякое бывает!

            Посетителю плохо. Нашатырь. Скомандовал Жорик, подготовленный ко всем случаям в жизни.

            Не беспокойтесь, мадам, нарушая устав, офицер взял под руку обезумевшую от горя женщину. Вашему мужу окажут необходимую помощь.

            Ну, вот, ни объявления, ничего... Всхлипывала женщина. Лежит безголовый, а у меня муж нервный, контуженный, инвалид второй группы... В сто лет раз в Москву приедешь, дороги не знаем, ничего не знаем...

            Кто безголовый? ледяным тоном спросил Жорик.

            Безголовый, безголовый! зарыдала женщина, тыкая пальцем в сторону саркофага. Жорик оглянулся. Неожиданная слепота затмила взгляд. Он сбежал вниз и, приподнявшись на цыпочках, прижался носом к стеклу.

            Красноватый свет. Френч. Ботинки. Всё по уставу. Протёр глаза. Головы... не было. «Как поступает настоящий офицер на моём месте?» подумал очень медленно Жорик. Он вынул пистолет и вложил кислую сталь в рот.

            Товарищ капитан... умер товарищ, наверное.

            Грохот выстрела потряс благоговейную тишину. По стеклянному торцу опустевшего саркофага, трепеща кусочками холодца, с мелкими прожилками сосудов, сползали мозги дежурного офицера.

 

                                   *  *  *

 

            В эту ночь Правительство не расходилось. Гарнизон развели и посадили под замок. Составили список лиц, допущенных к чрезвычайной государственной тайне. К столице были подтянуты танковые дивизии. Улицы и общественные места патрулировались агентами в штатском и переодетыми солдатами.

            Ждали возникновения враждебных слухов и приготовились брать всех.

            Совещались.

            Словно угроза чёрной оспы нависла над городом. В пижаме и ночном колпаке привезли академика Збарского.

            Совещались.

            Генеральный секретарь плакал как ребёнок, размазывая краску с бровей. Плакали все. Никто не знал, что делать. Подсказать было некому. До начала работы мавзолея оставалось около полусуток.

            Так быстро реконструировать невозможно... сказал оправившийся от приступа ужаса Збарский. Если постаратся... месяцев за шесть... сможем!

            Полгода! застонало Политбюро.

Гениальное всегда просто.

            Знаете ли что, сказал Генеральный секретарь. Актёра положим на время.

            Ура! закричали в интимном кругу.

            Привезти актёра Роберта Кривокорытова! распорядился Начальнил искусств.

            Через полчаса актёра доставили, - дрожащего, с подтёком под глазом.

            Фингал откудова? раздражённо спросили допущенные к тайне.

            Сопротивлялся гражданин! чеканил агент. Кричал, что не имеем права.

            Чёрт вас дери! Чисто ни одного задания выполнить не можете! кричал Начальник искусств. Загримировать Кривокорытова!

            Актёр что-то бормотал и вырывался. Его почти унесли и... ввели вскоре пожилого и растерянного Ильича.

            Годится! сказали все.

            Роберт! мягко, по-отечески начал Генеральный Секретарь, взяв из рук референта текст речи. Вам выпала трудная, ответственная, но почётная, благородная задача. Дело в том, что тело Ильича взято... так сказать, на реставрацию... Но было бы неудобно и политически неверно прекратить доступ в мавзолей. Это прекрасная почва для слухов и враждебных домыслов...

            «Неужто спёрли Кузмича? нервно подумал Кривокорытов. Не может быть».

            ...Так вот, Роберт, вам придётся полежать вместо праха. Справитесь ли? Сумеете ли воссоздать образ вечно живого Ильича, но вместе с тем и как бы неживого, то есть он, конечно, вечно живой, но в мавзолее он не совсем живой вечно живой, не так ли? На время работы переведём Вас на кремлёвское снабжение.

            Нужно подумать, сказал Кривокорытов и решил про себя: «Ясное дело, спёрли».

            Да, системе Станиславского предстоит трудная проверка, но она выдержит, я уверен! Константин Сергеевич требовал, чтобы на сцене... всё было, как в жизни... Но мавзолей лишь в определённом смысле сцена... мне предстоит создать не совсем живой образ неживого... то есть, я хотел сказать, неживой образ вечно живого... или, точнее, живой образ не вечно... простите... вечно неживого!

            Кривокорытов запутался и вспотел. На него в упор смотрели Начальники искусства и безопасности.

            Ну вот и прекрасно! облегчённо закончил Генеральный секретарь и кивнул Начальнику безопасности:

            Отберите у товарища актёра подписку о не выезде, подписку о неразглашении, - и пусть обживает рабочее место...

            Стояла чудная зимняя ночь. Около Спасской сопровождающие Кривокорытова лица отперли дверцу в стене и долго спускались вниз по мраморной лестнице. Затем шли по узкому коридору под площадью и вновь начали подниматся. Ярко освящённая крышка люка поблескивала надписью «Запасной выход». Офицер открыл её, и группа вылезла в мавзолее.

            Суетились рабочие, откинув кузов саркофага, - проводили трубы микроклимата.

            Здесь, товарищ Кривокорытов! рапортавал офицер охраны. Актёр оглянулся. Тошнотворный приступ тоски морозил душу. «Боги, боги искусства, зачем вы покинули меня! Неужели лежать в гробу по системе Станиславского?» внутренне стонал актёр.

            И лёг репетировать.

            Он сосредоточился, положил руки: левую - плашмя на грудь, правую - чуть сжав в кулак. Скорбно расслабил веки.

            Великолепно! раздался по радио, спрятонному под подушкой, голос Начальника искусств. Но уж слишком живой. Нельзя ли немножко умереть?

            Приказывал Начальник.

            Кривокорытов подчинился.

            Так держать!

            Доступ в мавзолей начался в 11 утра.

            В интимном кругу обсуждали, что делать.

            Не лучшая находка, этот Кривокорытов.

            Идея! воскликнул Начальник искусств, бешено вращая глазами. Столпившись, выслушали проект. Смеялись и гладили себя по животам.

 

                                   *  *  *

 

            Ваня Чмотанов сошёл в тихом Голоколамске. Душа его наслаждалась прекрасным зимним днём и покоем провинции.

            Он прошёл через город. Рядом с развалившейся церковью стоял аккуратный чистенький домик. Из трубы шёл дым. «Нежданная радость - это я», тщеславно подумал Чмотанов и свистнул. В окне мелькнуло лицо. Загремели засовом.

            Ванечка! восклицала Маня. Соколик мой необыкновенный!

            Маняша была совершенно круглая по телосложению, курносая: она встречала друга в чудесной махеровой кофте цвета весенней лягушки.

            Они расцеловались в дверях.

            А я, дура, думаю: заловили моего соколика, давно не видать.

            Нет, Маняша, жив твой соколик, прилетел с миллионами.

            Маня раскраснелась и с истинно голоколамской страстью впилась в губы Чмотанова.

            Экий архипоцелуй, Маняша! шутил Ваня, обвиваясь вкруг неё плющом.

            Они сели за столом в передней избе под образами.

            Выпив самогону, Чмотанов поцеловал подругу и сказал:

            Эх, заживём, Маняша, вскорости...

 

                                   *  *  *

 

            Кривокорытов трудился в поте лица. Первый день отлежал тяжело, но постепенно настолько освоился и так сосредоточился, что по окончании доступа приходилось будить его. Кривокорытова успокаивало еле слышимое шарканье толпы; поначалу тяжелы были уколы тысяч глаз, впивавшихся в бесконечно дорогие черты, но явилось второе дыханье. Догадались пустить по радио музыку. Роберт лежал с удовольствием, слушая медленное танго. Неустанно следили и за идейностью актёра. «Сегодня я прочту лекцию на тему, услышал однажды Роберт вкрадчивый голос, почему не следует верить в Бога».

            «Все люди смертны, ласково говорили в наушниках, и всем предстоит умереть. Но не совсем. Человек превращается в атомы и электроны, которые неисчерпаемы. Бессмертно также дело пролетариата, его диктатура. На давным-давно загнившем Западе полагают, что она постепенно смягчится! доверительно сообщил лектор. Этому не бывать! Диктатура установлена раз и навсегда и постепенно распостранится на всю бесконечную вселенную. Лежите спокойно, Роберт».

            По чьей-то невидимой просьбе им заинтересовались журналисты. Разумеется, расспрашивали и писали об официальной половине деятельности маститого актёра, - в театре, дома, среди коллег. Слава Кривокорытова росла. Завистники распостранили слух, что он подкуплен одним учреждением. Кривокорытов с негодованием отвечал стихотворением поэта, написанным по-новаторски - «от противного». «Да, я подкуплен. Я подкуплен берёзками белыми... я подкуплен глазами любимой...» Завистники смеялись: «Бэрьозкой!», намекая на известный магазин. Но в наш век рационализма, смешавшего арифметику и поэзию, стихи эти подкупали искренностью чувства.

            Однажды в середине марта Кривокорытов проснулся и принимал ванну. По актёрской привычке он решил поупражняться перед зеркалом. Взглянул - и охнул: на лбу набух огромный фиолетовый прыщ. «А через три часа ложиться!» сокрушался Роберт.

            Он спешно вызвал гримёра, тот кое-как справился. Можно даже сказать, что теперь лицо поклонника "Апассионаты" обогатилось печатью раздумий великого философа, мыслившего не понятиями, а континентами.

            Кривокорытов не оценил нового штриха, а даже расстроился. Он шёл по служебному подземному ходу в отвратительном расположении духа.

            Но когда он лёг и мимо пошли тысячи людей, он вновь преисполнился важностью задачи и подобрел.

            Всё шло хорошо.

            В полдень с последним ударом курантов Кривокорытов ощутил неудобство в левой ноздре. Постепенно осозновал он причину. Невыстреженный волосок щекотал в носу. Тихо, но губительно, с каждым вздохом приближая страшное, Роберт собрал в кулак весь профессиональный опыт актёра. О, если бы можно было почесать нос рукой. Ведь и раньше бывали подобные случаи. Роберт вспомнил, как нужно было зарыдать, когда положительная героиня в одной пьесе провалилась в сортир и утонула. И он закрыл лицо рукавом из бутафорского шёлка и превратил гомерический смех в трогательный плач.

            Волосок шевелился. Рушились города, кричали женщины, свергались правительства, и весь земной шар объял огонь новой мировой войны.

            Фокстрот по радио оборвался.

            Аллё, аллё, Кривокорытов! раздался голос Начальника безопасности.

            Что это Вы задумали?

            Кривокорытов напряг железную волю актёра.

            Бросьте Вы эти штучки! загремел Начальник. Неумолимо приближался миг предательства Родины. В голове Кривокорытова помутилось, он раздулся, как лягушка. Земной шар сошёл со своей орбиты и неотвратимо падал на раскалённое солнце.

            Ап-чхи!

            Я тебя расстреляю, собака! Продажная шкура! Фашист! орал Начальник в подушке фальшивой мумии. Актёр понял, что всё кончено. С воем он вскочил на четвереньки, запрыгал, рыдая, под стеклом.

            Ударившись головой о крышку, падая, Кривокорытов каблуком распорол перину, и гагачий пух затопил хрустальную гробницу. Актёр бился в застеклённом пространстве, словно гусь в пухощипательной машине.

            Оцепенение посетителей длилось вечность. Страшным рёвом взорвались сошедшие с ума. Толпа бросилась к саркофагу.

            Воскрес! Воскрес!

            Задохнётся!

            На помощь!

            Чудесная весть, словно ток, пронизала очередь. Народные массы хлынули в склеп, повалив и растоптав охрану. Вмиг была сорвана крышка. Под вой и хихиканье сумасшедших, затравленно глядя, выпрямлялся Кривокорытов.

            Воскрес! орали кругом и плакали, хватаясь за полы тёмнооливкового френча.

            Офицер Шолкин побледнел и протискался в каморку с телефоном. Он отрапортовал о случившемся Генеральному секретарю и, деловито поглядев на часы, застрелился.

            Охрана, залёгшая под голубыми елями, встревожилась гулом и бегущей толпой.

            Наверное, мятеж. Решил майор Разумный. Он долго пытался дозвониться до начальства. Никто не подходил к аппарату. Чувство одиночества сдавило сердце майора. Он подумал, что Кремль взят, вспомнил о своей ответственности и скамандовал:

            Рота! Рассеять мятежников!

            Застучали пулемёты из-под елей. Стрельбу услышали на крыше ГУМа, на Спасской и Покровском соборе, и поддержали Разумного. Ударили крупнокалиберные, из древних бойниц со стены били из карабинов и автоматов.

Tags: Чтиво
Subscribe

  • Смута Новейшего Времени 7

    В банкетном зале Дворца собралась масса гостей. Правительство, члены комиссии, семеро кандидатов, представители общественности. Множество было…

  • Смута Новейшего Времени 6

    — Доброе утро, ребята! — радостно закричало радио. — Пи-а-нерская зорька! Запели фанфары. Проснувшись, Ваня глядел в потолок и…

  • Смута Новейшего Времени 5

    Два агента, сброшенные на пригородном болоте ночью, проснулись и позавтракали калорийным пайком, свернули надувные матрацы и двинулись к городу.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments